Досым Сатпаев рассказал, почему события в Иране опасны для Казахстана

Иранская революция как сакральный миф

В 2015 году мне довелось побывать в Иране в качестве участника международной конференции, где с программной речью выступал Хасан Хомейни — внук основателя Исламской Республики. В своем выступлении он сравнивал крупнейшие революции последних столетий — французскую, американскую, Октябрьскую революцию 1917 года, приход к власти Мао Цзэдуна — и делал вывод, что именно иранская революция 1979 года была самой бескровной и якобы прошла при массовой поддержке народа.

Однако у этой версии истории есть и другая сторона. Миллионы иранцев были вынуждены покинуть страну, став частью обширной политической и интеллектуальной диаспоры. Ирония истории в том, что значительная часть иранской оппозиции сегодня находится именно во Франции — той самой стране, где некогда нашел убежище сам аятолла Хомейни перед возвращением в Иран. Другая часть иранских оппозиционеров живет в США.

Сегодня эти исторические параллели вновь обретают актуальность, потому что перед Ираном встают два ключевых вопроса: не сложилась ли в стране новая революционная ситуация и возможна ли смена власти, аналогичная событиям 1979 года, но уже под иными лозунгами и с иными социальными ожиданиями.

Теократия с элементами демократии: гибрид, породивший кризис

После исламской революции в Иране была создана уникальная политическая конструкция. С одной стороны — культ личности аятоллы Хомейни, сакрализация самой революции и теократическое правление. С другой — формальные элементы демократии, развитая система образования и высокий уровень интеллектуального потенциала общества, породивший активную и образованную молодежь.

Однако все это существовало внутри системы параллельных структур. Над президентом, парламентом, армией и спецслужбами всегда стояли надзорные институты — духовенство и Корпус стражей исламской революции, обладающие собственной армией, спецслужбами и экономическими активами. Эта модель долгое время обеспечивала устойчивость режима, особенно в условиях жесткого внешнего давления и санкций.

В 1980-е годы социально-экономические трудности воспринимались как сакральная жертва ради идеи независимого и сильного Ирана. Общество и власть были объединены общей целью выживания во враждебном окружении. Теократия и религиозная мобилизация цементировали систему. Но сегодня эта мобилизационная модель исчерпала себя и вступила в фазу кризиса.

Когда верхи не могут, а низы не хотят

С 2009 года в Иране наблюдается устойчивая тенденция роста протестной активности. Нынешние выступления стали уже пятыми по счету масштабными протестами. Формальным поводом чаще всего служат экономические причины — инфляция, рост цен, обесценивание риала. Однако корень проблемы лежит глубже.

Речь идет о растущем разрыве между правящими элитами и обществом, системной коррупции и падении доверия к государству. В этом смысле нынешняя ситуация удивительно напоминает предпосылки революции 1979 года, когда общество восстало против коррумпированного и авторитарного режима шаха.

Сегодня в Иране всплывают коррупционные скандалы с участием высокопоставленных чиновников и их родственников, подозреваемых в извлечении выгоды из санкционного режима, контроле нефтяных потоков и внешней торговли. Подобное было немыслимо в первые годы после революции, когда элита сохраняла аскетичный и идеологизированный облик.

Железный закон олигархии и ловушка власти

Иран оказался в классической ловушке, описанной Робертом Михельсом как «железный закон олигархии». Любая крупная организация со временем концентрирует власть в руках узкой элиты, стремящейся к самосохранению. Демократии в Иране не было изначально, но олигархические элементы со временем оформились в устойчивую систему, тесно связанную с силовыми и религиозными структурами.

К этому добавились огромные финансовые расходы на геополитические проекты — поддержку прокси-групп, ядерную программу, региональное влияние. В условиях санкций нефтяные доходы направлялись не на повышение благосостояния населения, а на внешнеполитические амбиции.

За последний год эти инвестиции оказались фактически обнулены: Иран утратил позиции в Сирии, «Хезболла» серьезно ослабла, а 12-дневная война с Израилем летом 2025 года нанесла удар по ядерной и военной инфраструктуре страны. Все это совпало с падением цен на нефть, что усилило экономическое давление. В итоге все больше иранцев делают выбор в пользу социальной стабильности, а не геополитического величия.

Алгоритм падения: кто выходит на улицы

Ключевое отличие нынешних протестов — расширение социальной базы. К митингам присоединились торговцы, владельцы магазинов, представители малого бизнеса, пострадавшие от резкого падения курса риала и инфляции, достигшей 40%. Традиционно активными остаются студенты, но к ним добавилось новое поколение, выросшее уже после революции 1979 года.

Молодежь либо требует либерализации и выхода из перманентной конфронтации с миром, либо апеллирует к светскому национализму, который постепенно вытесняет религиозную идентичность. Именно этот сдвиг вызывает особую тревогу у духовенства.

Почему рушатся режимы

История показывает, что крах авторитарных режимов подчиняется определенному алгоритму. Критической становится ситуация, когда власть ликвидирует все каналы выпуска социального напряжения и теряет поддержку нейтрального большинства. Стабильность держится не на фанатичных сторонниках, а на аполитичных гражданах, готовых к компромиссу по формуле «лояльность в обмен на эффективность».

В Иране этот негласный контракт давно разрушен. Рост коррупции, отсутствие справедливости и неэффективность управления сначала рождают апатию и эмиграцию, затем — скрытую протестность. Публичное молчание власти ошибочно принимают за согласие, тогда как на самом деле под ним накапливается социальная энергия, способная вызвать цепную реакцию.

Венесуэльский сценарий: возможен ли он в Иране

Сходство Ирана и Венесуэлы очевидно: обе страны — нефтедобывающие, под санкциями и в глубоком кризисе. Однако дестабилизация Ирана чревата куда более масштабными региональными последствиями. Силовая смена власти здесь гораздо сложнее из-за роли Корпуса стражей исламской революции — идеологически мотивированной и хорошо организованной структуры.

Даже гипотетическая операция США и Израиля, скорее всего, будет направлена на точечную ликвидацию руководства и контроль над ядерной инфраструктурой. Однако опыт Ирака, Ливии и Афганистана показывает, что ставка на «лояльные силы» редко дает устойчивый результат.

Эффект домино и риски для региона

Смена власти в Иране несет риски внутреннего раскола, усиления радикальных группировок и этнополитических конфликтов. В стране действуют курдские, суннитские и оппозиционные организации, каждая из которых имеет собственное видение будущего.

Кроме того, дестабилизация Ирана может ударить по интересам России и Китая. До 93% иранской нефти экспортируется в Китай, и ее потеря станет серьезным ударом по энергетической безопасности Пекина.

Казахстан между рисками и возможностями

Для Казахстана кризис в Иране несет как угрозы, так и потенциальные выгоды. Среди рисков — безопасность казахской диаспоры, логистика коридора «Север—Юг», доступ к портам Персидского залива, авиационные маршруты, торговля зерном и рост напряженности в Каспийском регионе.

В краткосрочной перспективе Казахстан может выиграть от роста цен на нефть или увеличения экспорта в Китай. Однако в среднесрочной перспективе избыток предложения на рынке или снятие санкций с Ирана может привести к падению цен, что крайне невыгодно для казахстанской экономики.

С другой стороны, стабилизация Ирана и нормализация отношений с Западом открывают новые возможности для транзита, торговли и экономического сотрудничества. Именно поэтому для Казахстана важно не только внимательно следить за событиями в Иране, но и заранее готовиться к любому из возможных сценариев.